ДЫШИ РОВНО

В нашем доме не было такого понятия, как будильник.

Каждый встает, когда хочет.

Вы можете понять, почему я бросил лавовую лампу в свою няню...

Я просто не привык, чтобы кто-то меня будил.

Я спустился на кухню, где мое утро всегда начиналось с урока английского языка.

Учителя, пришедшие нас учить, умели ждать.

Для них это была редкая возможность поесть на свежем воздухе.

96 год, Саратов — город, не оставляющий места кулинарным изыскам.

«Сегодня ты учишься в Классе» —

Так мой отец называл комнату на третьем этаже.

На практике именно здесь он заперся со своим бизнес-ассистентом.

Когда снег или охрана не позволили ему выйти из дома.

Уже на лестнице я почувствовал запах духов – горько-сладкий.

А там меня, как всегда, ждала Виктория – учительница английского языка.

Ее акцент заставил меня съежиться,

Но, видимо, моему отцу понравился ее образ.

Ей было 19 лет, всю жизнь занималась спортивной гимнастикой.

А сегодня установилось - гораздо больше, чем обычно.

Я вошел в класс - извини, Класс -

И на столе на этот раз действительно оказалась книга.

Но она тоже, как и все остальные, не могла расслабиться.

Около десяти вдруг вошла мама:

«Олег встретил Цви. Они уже в пути.

Через десять минут спускаемся вниз» —

она сказала

И мой разум замер.

Что моя мама просыпается до 12?

И что она вообще делает дома?

Я спустился вниз с Вики, держа ее за руку,

А я просто на рынке.

В доме всегда было полно людей…

Но я никогда не видел их всех вместе,

и стоять на месте.

Шеф-повар я, я у сестры,

А я у брата (который, конечно, самый большой - он самый маленький) -

Все они одеты слаженно, как будто это государственное мероприятие.

Личный тренер моей сестры приехал в малиновом пиджаке.

И с боксерскими перчатками в руках.

Это было похоже на церемонию 9 мая.

Если бы Морозина не было…

Глава дома, при этом поджигающий чикет

Пытаюсь зажечь камин

который никогда не включится.

И я стою на лестнице,

Вики все еще держит меня за руку,

И я мочился в штаны.

может быть, от волнения,

Может просто потому, что у меня анорексия.

Тут вошел дед Цви,

со своей королевской свитой.

Первые слова, которые я услышал от него в своей жизни, были:

"Ти Цзы Абусальса"

(да ты обоссалса?)

В свободном переводе:

— Ты изменился?

В эмоциональном переводе:

Внутренний конфликт, который будет сопровождать меня следующие 29 лет.

Даже когда меня впервые избили в школе,

Даже когда я застрял на заднем сиденье машины,

Когда солдаты Аберчила попытались сделать моего отца «красной шапкой» в Эйлате,

А еще когда меня украл партнер.

Конфликт всегда остается:

Действительно ли я заслуживаю быть частью этой семьи?

Быть внуком Цви Мигдала?

Тем временем я просто...

Джонни Феникс.

Самое простое — жить в мире с четкими ценностями, но на самом деле мы с ними не рождаемся.

Возникает огромное волнение. Мы находимся в советской квартире с зелено-золотыми обоями, которые не имеют ничего общего с застывшим пейзажем, отраженным на детской площадке. На подоконнике разбитое стекло, а рядом сидит группа мальчишек с бутылкой водки в руке. Из их машины громко играет музыка из российских тюрем — качели давно украдены ради железа.

Сейчас два часа ночи. В такие моменты я привык спать – через час в своей игровой комнате или в кресле в кинотеатре. Но на этот раз я не усну. Не из-за музыки, не потому, что мы в укромной квартире. Я не могу уснуть, потому что у моей мамы жуткая истерика.

Отец отправился на «Стралку» — встречу, направленную на разрешение споров. Она бегает по дому со своим мобильным телефоном размером с пулю, подходит ко мне на секунду и шепчет: "Все будет хорошо. Приведут няню. Я просто пойду к папе на фабрику".

Она открывает сумочку Chanel, достает блистер, глотает пять таблеток, а не две, как в обычных стрессовых ситуациях. Ей трудно открыть окно – я ей помогаю. Внутрь поступает воздух минус сорок градусов. Кричащая музыка снаружи, запах замерзшей канализации.

Мать закуривает длинную сигарету зажигалкой «Дюпон». Вдруг шишка – телефон – звонит. Руки у нее трясутся, зажигалка падает, сигарета сминается между губ половинки рубина. А потом — плачь. Крик, который не перекрывает даже музыка.

Я понимаю, что что-то произошло. Я стою на занавеске и спрашиваю: «А что с папой? Мама, а что с папой?» Она молчит. Я продолжаю: «А как насчет отца?» Она смотрит мне в глаза. Плач прекратился. Крики исчезают. И тишина – холоднее, чем минус сорок на улице. «Папа умер», — говорит она.

Я замерзаю, успокаиваюсь И все, что приходит мне в голову, - как я провалился. Как папа потерпел неудачу? Как мог он, который никогда не был слабым, позволить причинить себе боль?

Но папа вернулся. Завернутый в бинты, рядом врач. В моей семье мы не обращаемся в больницу, даже после ранения в плечо. Каждый раз, когда мы в море и я вижу его рану, я думаю, что предпочел бы иметь эту рану, чем свою. Мой изменил мою жизнь.

Я научил себя, что уязвимость — это опасность. что она меня отменяет. Вот почему я не мог заботиться о своем отце и семье. Я чувствую угрозу в основном со стороны женщин — возможно, потому, что каждая женщина для меня — королева. Даже малейший намек на критику может заставить меня почувствовать угрозу, как будто моя ценность мгновенно рушится.

Так я научился контролировать. Контроль стал защитным механизмом от уязвимости. В интимном пространстве она дает мне ощущение власти, доминирования в качестве компенсации. Но цена дорогая: эмоциональная близость снижается. Я сохраняю контроль, но показываю только сильную сторону и теряю возможность быть увиденным по-настоящему — живым, уязвимым, настоящим.

Вы можете назвать это броней. Он защищает меня, но не позволяет обнять.

מה שאהבתי בעבודה של אבא שלי — זה שהיה לו מקרר עם גלידות. בלי הגבלה. תבחר טעם, תפתח מכסה, תרגיש מלך. מה שלא אהבתי — זה את הבורשט, וקציצות הדגים של לובה. והכי גרוע? שאבא שלי זה שלימד אותה לבשל. אין בגידה עמוקה מזו.

המשרד שלו — שלוש קומות מעץ — עמד כמו אגדה תקועה בלב של בטון. מפעל כבד, קירות אפורים, ריח של ברזל שרוף — ואז המשרד, כאילו נחת משווייץ. את העץ הוא באמת הזמין משם. החלק האחורי של המפעל עוד תפקד. עשרים BMW חנו בשקט מתוח, כאילו הוזמנו רק כדי לומר: “אנחנו כאן.”

לעובדי המפעל היה שם בשבילנו: “הכובשים.” כן, כמו צבא — רק עם עניבות.

שני שומרים עם קלצ'ניקובים, מתחלפים כל שעה, נראו כמו בדיחה על סרט פעולה. ואז הגיע הנהג של אבא שלי, ונכנס דרך השערים כאילו כל המדינה על הווייז שלו.

הצופר לא הפסיק לצרוח. בכוונה. “אם לא מצפצפים להם — הם שוכחים שהם כבשים,” אבא שלי אמר. זה היה חלק מהשפה.

עברנו את הבוטקה של השומר, והגענו לדבר האמיתי — מחסום. מאחוריו: רכב עם חבורה של צעירים, מהרמקולים שנסון רוסי בפול ווליום, על הקפוט — משחקים דוראק.

אולג מציץ מהחלון, זורק להם משהו, ואנחנו בולמים בחריקה ליד מרצדס 600 של אדיק.

במושב האחורי — ישנות שתי פטושניקי. ככה קראו בזלזול לבנות מהקולג’ים ברוסיה. תמיד רעבות, תמיד עייפות, קצת עצובות — ומוכנות להכול.

אדיק היה הנומינאל של מפעל הדבק Энгельсский клеевой завод. הוקם ב-1939. שנתיים שהוא חתום על הכול. השם שלו כתוב בכל המסמכים.

ואני? לא רק הסתכלתי. הייתי חלק מהמשרד. עם תחביב.

התחביב שלי היה לגנוב מציתים מאנשים. לקבור אותם בחוץ, באדמה. ולבקש כופר. פעם קולה, פעם שוקולד — אבל הכי אהבתי כסף. ואדיק? הוא תמיד היה משלם הכי הרבה.

И это была ошибка.

כי לאבא שלי היה תחביב משלו: הנינצקי.

כלי נשק סיני — שני מקלות עם שרשרת. אבל אצלנו זו הייתה מילה לקוד. נינצקי = אמבלים עם תעודות. בריונים עם אישור משטרתי להיעלם עם מישהו. בלי סצנה. בלי הסבר.

בעולם העסקי — כולם רוצים להיות מספר אחד. הבוס. יוקרה, רווח, ביטחון בלי אחריות. אתה בפסגה, קוצר את הקצפת, משחק לפי החוקים.

אבל בעולם הפשע — מספר אחד זה לא פסגה. זה גזר דין.

החכמים 🇮🇹 יודעים את זה. לכן הם מעדיפים להיות מספר שתיים. או שלוש. קרובים לשלטון — אבל בצל. לא בכותרות — בתוך המשחק.

כי במאפיה, מספר אחד זה זמני. ואצל Russian Guys — זה כמעט תמיד לנצח.

как это происходит

נומינאלים. בעלים על הנייר. בע״מ. חברה בערבון מוגבל — בלי תאריך תפוגה.

וסיפור כמו של אדיק — יש בכל עסק של אבא. רק השם משתנה. מי שמופיע במסמכים — נופל ראשון. מי שלא מצולם — בונה קרמיקה באגם קומו.

כי להיות מנכ״ל אצלנו — זה לא תפקיד. זה פסק דין.

Вадик?

לבש חליפות, חתם על המסמכים, הוביל ישיבות, ישן שלוש שעות בלילה. היה בוס רק לעובדים.

ומהחלון של המטבח — אני רואה הכול. לובה מגישה לי קציצות עם פירה. אני לא נוגע.

בגינה, שני אמבלים — מושכים את אדיק. אחד מהצווארון, השני מהשיער. ובחצר האחורית — מכות נינצקי. החזקות. אקדח יוצא. אזיקים. שק על הראש.

אבא שלי רק מוודא שאני מסתכל. הוא רוצה שאני אזכור.

ולאדיק, כמו כל נומינאל — אין סצנת פרידה. הוא פשוט נעלם.

אבא שלי קרא לזה крысятник — מרתף העכברושים. שם נעלמו רוב הנומינלים.

אחד התפוצץ בפראג. אחד נעלם בלימסול.

אני לא מסיים את הקציצות. ואבא שלי לוקח אותי לקנות את Tekken הראשון שלי.

בכל זאת — יום חשוב. היום למדתי שני דברים: לא להיות כבש — זה לקחת לפני שלוקחים ממך. ואיך זה באמת להיות מספר אחד.